Михал Михалыч Жванецкий. Гений

[stringbasso]

Все вздохнули с облегчением.

Пройдя путь эволюционного развития по спирали вниз, мы вернулись туда, откуда вышли.
Правда, уже без денег, без лучших мозгов и мускулов.
Как проигравший в казино возвращается домой. Мы вернулись, мама! Домой! Домой!



Ну, слава богу, дети! С Новым счастьем! Я и так никогда не терял оптимизма,
а последние события меня просто окрылили.
Я же говорил: или я буду жить хорошо, или мои произведения станут бессмертными.
И жизнь опять повернулась в сторону произведений.

А они мне кричали: «Все, у вас кризис, вы в метро три года не были!
О чем вы писать теперь будете? Все теперь об этом.
Теперь вообще права человека, теперь свобода личности выше государств.
А вы зажрались, три года в метро не были».

Критика сверкала: вечно пьяный, жрущий, толстомордый, все время с бокалом.
А я всегда с бокалом, потому что понимал — ненадолго.

Все по словам. А я по лицам. Я слов не знаю, я лица понимаю.

Подошел ко мне авторемонтник и говорит:

— Я вам радиатор заменил.

А я на лицо его глянул.

— Нет, — говорю, — не заменил.

— То есть, — говорит, — запаял.

— Нет, — говорю, — не запаял.

— Сейчас посмотрю.

И он пошел смотреть.

Когда все стали кричать «свобода!» и я вместе со всеми, пошел смотреть по лицам.
Нормально все. Наши люди. Они на свободу не потянут. Они нарушать любят.
Ты ему запрети, чтоб он нарушал. Это он понимает.

— Это кто сделал?

— Где?

— Вот.

— Что сделал?

— Что сделал, я вижу. А кто это сделал?

— А что, здесь запрещено?

— Запрещено.

— Не я.

Наша свобода — это то, что мы делаем, когда никто не видит. Стены лифтов, туалеты вокзалов,
капоты чужих машин. Это и есть наша свобода.
Нам руки впереди мешают. Руки сзади — другое дело. И команды не впереди, а сзади.
То есть не зовут, а посылают. Это совсем другое дело.
Можно глаза закрыть и подчиниться:
«Левое плечо вперед! Марш! Стоп! Отдыхать! Подъем! Становись!..»

Так что народ сейчас правильно требует порядка.
Это у нас в крови — обязательность, пунктуальность и эта… честность, порядочность и чистота.
Мы жили среди порядка все 70 лет и не можем отвыкнуть.
В общем, наша свобода — бардак. Наша мечта — порядок в бардаке.
Разница небольшая, но некоторые ее чувствуют.

Они нам и сообщают: вот сейчас демократия, а вот сейчас диктатура.
То, что при демократии печатается, при диктатуре говорится.
При диктатуре все боятся вопроса, при демократии — ответа.
При диктатуре больше балета и анекдотов, при демократии поездок и ограблений.

Крупного животного страха — одинаково.
При диктатуре могут прибить сверху, при демократии — снизу.
При полном порядке — со всех сторон.
Сказать, что милиция при диктатуре защищает, будет некоторым преувеличением.
Она нас охраняет. Особенно в местах заключения. Это было и есть.

А на улице, в воздушной и водной среде, это дело самих покойников,
поэтому количество погибших в войнах у нас равно количеству погибших в мирное время.
В общем, наша свобода хотя и отличается от диктатуры, но не так резко,
чтоб в этом мог разобраться необразованный человек, допустим, прокурор или военный.

Многих волнует судьба сатирика, который процветает в оранжерейных условиях диктатуры
пролетариата и гибнет в невыносимых условиях расцвета свободы. Но это все якобы.
Просто в тепличных условиях подполья он ярче виден и четче слышен.
И у него самого ясные ориентиры. Он сидит на цепи и лает на проходящий поезд,
то есть предмет, лай, цепь и коэффициент полезного действия ясны каждому.

В условия свободы сатирик без цепи, хотя в ошейнике.
Где он в данный момент, неизвестно.
Его лай слышен то в войсках, то под забором самого Кремля,
а чаще он сосредоточенно ищет блох с огромной тоской по ужину.
И дурак понимает, что в сидении на цепи больше духовности и проникновения
в свой внутренний мир. Ибо бег за цепь можно проделать только в своем воображении,
что всегда интересно читателям.

Конечно, писателю не мешало бы отсидеть в тюрьме для высокого качества литературы,
покидающей его организм. Но, честно говоря, не хочется. И так идешь на многое:
путаница с семьями, свидания с детьми… Так что тюрьма — это будет чересчур.

Но что сегодня радует — предчувствие нового подполья. Кончились волнения, беготня,
митинги, выборы, дебаты, снова на кухне, снова намеки, снова главное управление культуры
и повышенные обязательства.
Снова тебе кричат: «Вы своими произведениями унижаете совьетского человьека»,
а ты кричишь: «А вы своей «Газелью» его просто калечите». Красота!

Но тот, кто нас снова загоняет в подполье, не подозревает, с какими профессионалами
имеет дело. Сказанное оттуда, по всем законам акустики в десять раз сильнее и громче и,
главное, запоминается наизусть.
А вечный лозунг руководства «Работать завтра лучше, чем сегодня»
в подполье толкуют однозначно: сегодня работать смысла не имеет.